Алина Витухновская (blackicon) wrote,
Алина Витухновская
blackicon

РУССКИЕ ПРОЦЕССЫ. АРХИВ

АЛИНА В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Алина опять в тюрьме. Спектакль продолжается 

Она изменилась со времени нашего знакомства. Она стала другой. 
И то сказать, впервые я увидела ее за решеткой. Ей едва исполнилось 21. Тог­да она сообщала мне в письме, что сог­ласна сидеть в тюрьме сколько угодно, если б только можно было остановить время. Она боялась времени, она хотела продолжать оставаться ребенком, она напомнила Дориана Грея, не желавшего делаться старше. Она так и писала: «Я должна оставаться ребенком...» 

Пока не произошло ни­чего страшного. Напротив. Она стала красивее. Стала женственнее. На сним­ках она на свободе. 
Что-то с ней случилось почти неулови­мое. В том, как она обнажает грудь, как накидывает на себя длинный мех, про­глядывает нечто глупое. Глупое для нее – такой изощренно-умной, такой талант­ливой, такой особенной, никогда не вста­вавшей в ряд, тем более пошлый. Может быть, эта грудь и этот мех – хороший признак, как ни странно? Признак обык­новенности, которой ей так недоставало, чтоб быть счастливой. Попробовать ею быть. Впрочем, не думаю. Скорее это еще одна поза, еще одно зеркало. Она глядит в него с холодным любопытством, в кото­ром настоящее любопытство отсутствует. Любопытство есть признак внутреннего движения. Алина констатирует, что в ней нет движения. Она чувствует все то же, что чувствовала ребенком. Ничего ново­го. Иногда она кажется самой себе мерт­вой. «Я вам, по-моему, писала об этом, что у меня давно уже чувство полной завер­шенности существования, потому что я не существую сама для себя». Именно по­этому она много раз утверждала, что существует только в чужих отражениях, чу­жих мнениях, в скандале вокруг нее. Толь­ко это является для нее доказательством, что она есть. Поэтому тюрьма и судили­ще, которые пугают обыкновенных лю­дей и пугали нас, общественных защит­ников, ее, по существу, не пугали. 
Пугала она. 

ПРОМОЛЧУ, КАК РЫБА И МЕРТВЕЦ. 
ЧТОБ УЗНАТЬ, ЧТО У МЕНЯ ВНУТРИ, 
РАЗЛОЖИ МЕНЯ, КАК ТРЯПОЧКУ В ТРАВЕ, 
И СКАЖИ: «УМРИ, ЛИСА, УМРИ!» 

РЖАВЫМ БУДУЩИМ ПО МНЕ ПРОШЛАСЬ КОСА, 
ПОЛУМЕСЯЦ ВЫНУЛ ОСТРЫЙ НОЖ. 
ВСЕ СКАЗАЛИ МНЕ: «УМРИ, ЛИСА,УМРИ, ЛИСА!» 
ВСЕ УБЬЮТ МЕНЯ И ТЫ УБЬЕШЬ. 

Первое, выпущенное ею по выходе на свободу издание называлось «Детская книга мертвых». 
Тюрьма и суд были для нее в действи­тельности совсем другим, чего мы ни­кто не мог понять. Троном, на который она всходила. Сценой. Тут была публика, перед которой она царила. Она-то это знала и прямо или косвенно об этом го­ворила. По-настоящему она страдала только от одного: невнимания. С ранне­го младенчества. Внимание могло оп­равдать даже жесткую тюремную койку. 
Адское честолюбие? Не думаю. Ду­маю, что адский авитаминоз. Нехватка человеческой нормы в отношении к ней обернулась нехваткой того же в ней. Она и мне надписала книжку «Аномализм» самым важным: «С благодарно­стью за внимание». 
ПЕН-центр обеспечил ей максимум внимания. Помощь во вступлении в Союз писателей. Почетное членство в самом ПЕНе. Изменение меры пресечения на подписку о невыезде в результате огром­ной работы профессионального адвока­та и общественных защитников. Книжки. Презентации. Пушкинская стипендия... 
Она, между прочим, все запрашивала из заключения: «Отчего Вознесенский? Отчего Юнна Мориц?..» Ее интересовало происхождение добра, в которое она не могла поверить. Что было ей ответить? 
Когда другие и я говорили о ее поэти­ческом гении, она смотрела на нас сво­ими темными, без блеска, неподвижны­ми глазами и отвечала: «Люди думают, что гениальность – это нечто природ­ное. А у меня как раз неприродное. Я пыталась избавиться от всего, что навя­зано, от того, что заложено. Я все делала сама. Я продумывала это, как компью­тер или как робот». 
Я считала, что уход в стихи есть благо для нее, ибо, изливая в них то, что внутри, она лечит этим свою больную душу. Она отрицательно качала головой: «Для меня мои стихи ничего не значат и ничего не стоят». 
Неценимое – бесценное? 

Стихи поразительны. Читать их тяже­ло. Не оттого, что не понимаешь. Понимаешь все. Они деструктивны. Последействие, послевкусие таят в себе разрушение. В предисловии к ее стихам, опубликованным в журнале «Арион», я вспомнила бодлеровские «Цветы зла». Тут ничего не поделаешь. Ее гений декадентский в полном смысле слова. Я думаю, ужас ее внутрен­ней жизни не снился никому. 
«Я хочу, чтобы люди поняли, как все на самом деле жутко. Я хочу, чтобы была какая-то реакция, чтобы они почувствовали те вещи, которые имею в виду я. Лично для себя я не писала бы никогда. Я не хо­чу объяснять ничего конкретного, я толь­ко хочу приблизить к тем вещам, неопределимым... тут не будет ни ужаса, ни мра­ка, тут вообще не будет, наверное, ничего человеческого. Именно приблизить к не человеческому, пользуясь человеческими словами». 
Так она пыталась объяснить себя и свое литературное творчество в моей телевизионной программе «Время «Ч», которую я сделала с ней, едва она вышла из заключения три года назад. Наш диалог продолжился так: 
– Ты часто говоришь: нечеловече­ское. Что это значит для тебя: человече­ское и нечеловеческое? К чему это отно­сится? К Богу? Дьяволу? Космосу? 
– Я не знаю. К Богу, дьяволу, космосу, природе... К причине всех причин. К то­му, с чего все началось. Началось нечто, возник человек, началось человеческое, природное... 
– А в тебе превалирует или диктует что-то дочеловеческое, или внечеловеческое, или надчеловеческое? 
– Невозможность осуществления этого. Это же в принципе уже невозмож­но ни на каком уровне вообще. Но оно должно быть. Я точно и отчетливо это чувствую. Я чувствую, что меня чего-то лишили. Вместо этого подсунули дру­гое, то, что мне не нужно, к чему я не имею отношения. 
Метафизика мучает ее с той же силой, с какой другого человека мучает физи­ка: метафизическое страдание острее физического. 


Она существует отдельно от нас.
Существование Алины трагично, пото­му что ее ум, как скальпель, режет не толь­ко толщу философии жизни и смерти — он садомазохистски режет душу, плоть ду­ши, и осуществленная и несуществующая эта душа кричит или молчит от непере­носимой боли. И тогда Алина красит I красным кончики волос, или обнажает грудь, или дразнит спецслужбы своими знаниями о наркотиках, или просто рав­нодушно смотрится в зеркало, чтобы стать, как все, чтобы затвердить реаль­ность собственного бытия, которое на са­мом деле зазеркально. 

Она, между прочим, все запрашивала из заключения: «Отчего Вознесенский? Отчего Юнна Мориц?..» Ее интересовало происхождение добра, в которое она не могла поверить. Что было ей ответить? 
Когда другие и я говорили о ее поэти­ческом гении, она смотрела на нас сво­ими темными, без блеска, неподвижны­ми глазами и отвечала: «Люди думают, что гениальность – это нечто природ­ное. А у меня как раз неприродное. Я пыталась избавиться от всего, что навя­зано, от того, что заложено. Я все делала сама. Я продумывала это, как компью­тер или как робот». 
Я считала, что уход в стихи есть благо для нее, ибо, изливая в них то, что внутри, она лечит этим свою больную душу. Она отрицательно качала головой: «Для меня мои стихи ничего не значат и ничего не стоят». 
Неценимое – бесценное? 

Я сказала, что Алина изменилась. Я сказала это, глядя на фотоснимки. 
Я ошиблась. Я не знаю этого. Я давно с ней не говорила. 
Она опять в тюрьме. Ее посадили, как и в прошлый раз, ни за что. Она не совер­шила за истекшие два года ни единого проступка, и в деле не появилось ничего нового, что усугубило бы ее вину. Дело разваливалось два года назад и не собралось вновь. Однако спецслужбы так просто попавших в их сети не отпускают. И не признают, что виноваты они. И у них есть повсюду те, кто услужает им. Ее поса­дил судья, в адрес которого адвокат Генри Резник публично заявил: «Я презираю вас по-человечески и профессионально, и я буду просить инстанции, которые над ва­ми, чтобы они лишили вас права судить». Замечательно сказал мой молодой кол­лега Игорь Рябов, почему Алина не может быть наркоманкой и наркодельцом, как в том обвиняют ее спецслужбы: «Потому что у нее другое призвание в жизни». У нее другое призвание. 
Ольга КУЧКИНА, «Огонек», № 5, февраль 1998

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments