Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

а 2 грезов

СОБАКА ПАВЛОВА



Собаку
Павлова
звали
Вася.

После
смерти
вились над ней
воробьи,
образуя кусочки
сердец и свастик.

С неба им падала хлеба мелочь.
Красноармеец
метко
выстрелил, уничтожив двоих:
«Не трожьте собаку! Свято!»
Потом пригляделся —
это свои.
Плакал.
Члены свело
все —
от пальцев,
до автомата.

Лакая ужас,
вышло на казнь село.
(Красноармейцу
никогда не везло.)
Красноармейца звали Вася.
После смерти
вились над ним воробьи,
образуя кусочки
сердец
и свастик.


Алина Витухновская,
Ссылка на автора обязательна.




а 2 грезов

ДЕТСТВО

Обои в моей нищей комнате, как мещанская кожица шершавой ящерицы. «В перспективе подвергнуть вивисекции». Так, понимаю я теперь, думалось мне обо всех живых существах и мертвых (но тоже лишних) предметах, попадавшихся мне на глаза. Так, понимаю я теперь, думалось мне еще в младенчестве, знай я тогда ваши, человеческие слова. В начале был ужас.

И лишь потом анестезирующее Слово определило явь неадекватно, по-больничному мягко. Чтоб человеку не испугаться и не понять. Надиктованная реальность расслабленного полусознанья настойчиво вытесняла чудовище подлинного бытия. Человеческие существа приняли подмену с трусливой благодарностью.

Родившись, я тут же почуяла подвох. Он таился в обреченной улыбке матери, в плюшевой собаке (мертвой), в паутине, повисшей под потолком детской, указывающей на присутствие чудовищного Иного.

Теплые и мокрые, как раскалившиеся щели дождевого червя, приближались ко мне ежеутренние губы отца. Его глаза отражали Нутрь, липкое мясо жизни, какие-то плотские пятна. Рыжие ресницы, словно куски обгоревших трав, окаймляли желто-карие болезненные зрачки. «Подвергнуть вивисекции» — так, понимаю я теперь, думалось мне о нем, знай я тогда ваш, человеческий язык. Тогда же, не владея им, неким безъязыким чувствованием касалась я ненавистной яви, ядовито и бесконечно враждебно. Облаченное в слова, чувствованье это становится все менее интенсивным.

«Ненависть», «вивисекция», «убийство» — декоративная эстетская деструктивность этих терминов безобразно деформирует страшную подлинную суть явлений. Как только я заговорила, я попала в ловушку.
Я должна была быть Ван Гогом отрезанного языка. Грудь матери, похожая на купола ненавистных церквей.
Я узнала про бога. «Подвергнуть вивисекции!»

Пытка детством продолжалась. Усиляясь, ощущение беспомощности порождало во мне какую-то жестокую агрессивную волю. Когда я вырасту, я пойду по трупам.

В три года мне снились сны инквизиции, словно мозг Херцога, кроваво извлеченный из мясорубки бытия, опасно режиссировал непонятные мне в этой яви исторические сюжеты.

Основательные подробности средневековья зубами крысы потустороннего прогрызли мякоть детского моего, злого мозга.

Не память даже, а напряженное отражение ее блекнущей тени преподносило мне некие таинственные картины иной жизни, где я была принцессой на горошине безумья, египетской королевой болот, затягивающей в себя чужеродный райский пейзаж, богиней Войны, беспощадным практиком абсолютной власти.

Снится серая жуть средневековых улиц, где меня (ведьму) увозят на казнь. Мои длинные волосы и аморальная улыбка. Преступлением сочли мою любовную связь. Прощай, мой красивый и бессмысленный любовник, нежная игрушка предательств. Когда ты трусливо не узнаешь меня, провозимую мимо, почти за секунду до смерти, я пойму окончательную предательскую нищую сущность любви, и в будущих жизнях буду осмотрительно одинока, и все мои поцелуи и соития закончатся выстрелом метафизического (может быть) револьвера. Меня везли на огромной деревянной кровати, с колесами истерических отражений скелетов солнц, прокручивающихся бесконечным безумьем отрубленных голов. Возбужденные зрители, готовящиеся заглянуть в котлы чужого (моего) ада, смеют испытывать какую-то похотливую причастность к безысходно-запредельному интиму моей личной смерти. Увозят из жизни связанную, красивую, полуодетую, чужую. И все, что я чувствую — это страх и ненависть. На дикой тревожной окраине города меня замуровали в стену старинного замка с медленной основательностью опытных палачей.
В замке (потом) танцевали в платьях и во фраках существа. И мой скелет в стене, испытывая онтологический ужас, стучал распадающимися зубами хаоса.*

Collapse )


* С медленной основательностью садистических вальсов пижонских убийств сочетается грубая дичь окончательного русского пляса. Танец патологичен по сути, он есть буйствующий апофеоз анонимного, он есть восторженная обезличенность, окончательность предательства «я».

Алина Витухновская,
ссылка на автора обязательна

Алина

:: ГЕР-МАНИЯ ::

У меня Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
Фальшизм окружающей местности
Разрубает бешеный паровоз.

На мне ордена и полосы.
Герб мании цветочит балкон.
Насе-комната шелестит и ползает.
И сам я зверинен и насеком.

Гер-мания. Я вождь и тигр тайн.
Власть — это только Абсолютная Власть.
Война (Настоящая, а не та) проиграна,
потому что мир всегда оставляет часть

недоступной, неподконтрольной или
неизвестной (что-нибудь из иных пространств).
Гер-мания, которую мы получили —
разве только намек на Власть.

Когда я стану слепым, усталым и… смелым, рядом
Ева вновь зачем-то молодой и красивой…
Мы выпьем вместе свадебно-адских ядов
(Когда мы умрем, Германия превратится в Россию)

Под Москвою войска. Долго ли?..
Ева, Вы тоже детали жизни, которые не нужны.
Если б знали вы, как мне дороги
факты Моей Войны.

У меня Россия. У меня агрессия.
Сделайте мне обрезание берез.
Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.

У меня Гер-мания. Свастике весело.
смех продлевает злость.
За геранью отравленного полумесяца
ухмылочки и колючки звезд.

Я герань выращиваю, желая пошлости.
Герб-мании цветочит балкон.
Насекомната шелестит и ползает.
И сам я зверинен и насеком.

Когда у меня на себя аллер-Гитлера,
Стекаю кровью как мертвый бог.
Надо мной идея витает выпытанная.
Подо мной трупоскрючен как запятая пытки зверек.

Я давно б уже пошел и повесился.
Но безумие началось.
Гер-мания. Свастике весело.
Маниакально-репрессивный психоз.
а 2 грезов

КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА. В КОЛЛЕКЦИЮ.

Оригинал взят у kosarex в Несъедобные колобки
Несъедобные колобки

Хорошо, сюжеты повторяются, оригинальным быть сложно. Сказка про колобка по сути является сказкой, сочиненной по аналогии с похождениями Солнца. Демиурги дед да баба сотворили Колобок, который выскочил из огня утренней зари и покатил себе по небосклону. Злые обитатели, они же напоминания по созвездия, хотели съесть Колобок-Солнце, но Колобок катил себе по небу, пока не скатился к Лисе – вечерней заре. Хитрая лиса проглатывает Колобок, от этого становится ярче, а потом умирает. Подавилась Колобком, так ей и надо. Реальный миф, конечно, обязан был быть иным и иметь иных героев, просто вера в мифы сходила на нет, зато логика их сюжетов вошла в сказки. Получилась сказочка для детишек – хитрые и льстивые бывают ничуть не менее опасны, чем примитивные и агрессивные. От хитрых уйти куда тяжелее.

Нечто похожее мы имеем на Ближнем Востоке. Злой крокодил пожирает Солнце. Потом на эту тему Корней Чуковский сочинил сказочку про злого крокодила, проглотившего Солнце, про храброго мальчика Ваню Васильчикова и, возмущенных поведением крокодила, зверей. Храбрость и добро торжествует, злой крокодил наказан. Всем хорошо.

Однако грянула перестройка, сказки в очередной раз захотели сделать былью, на худой конец мифом. В итоге мы поимели нечто в стиле «ах, матушка, роди меня обратно». Но злое и примитивное материнское начало не может выполнить желаемого, детишкам приходится творить и выдумывать. На сцене появляется Алина Витухновская, пытающаяся изобразить себя в виде мировой Лисы декадентства литературы. Она пытается съесть Колобок-Солнце во имя самопожертвования и освещения своим лисьим телом русской литературы. Естественно, её подвиг равносилен самоубийству. Поскольку Колобок в рот не лезет, её приходится писать разные тексты про метафизическую сущность Колобка. Тексты невразумительные. Нет перехода к самому главному – почему именно Витухновская обязана съесть Колобок и распространять своим телом его сияние. А заявка уже сделана – Алина Витухновская уже успела себя объявить концом русской литературы, её последней точкой, а также лисой, которой непонимающий мир желает смерти и гибели

Тут на сцене появляется гений зла Карпец. Он персонифицирует Вселенского злодея-читателя, который отказывается понимать космический подтекст сказки о Колобке и накладывать на этот подтекст проблемы самоутверждения, стоящие перед Витухновской. Вместо того, чтобы воскликнуть – проглоти ты, Алинушка, пресловутый метафизический Колобок, подавись им и успокойся – злой Карпец устает разбираться в непрожеванном Колобке и непрожеванных текстах. Он грубо расфренживает Витухновскую и заявляет об этом у себя в ЖЖ. А что делать, если читатель уже давно превратился для писателя во зло, которое устало наблюдать, как писатель вечно хочет что-то съесть и давится?

Витухновская в данной истории является на свой лад подражательницей идеи о необходимости сожрать и подавиться Чуковским. Именно этим занялись в своё время нацдемы, создавшие массу текстов о русском крокодиле. Крокодил, согласно Широпаеву, не жрал Солнце, а причащался им. Крылов в виде крокодила бренчал на рояле. Крокодил даже превратился в вестника добра, прилетавшего на Русь с Запада. Зато Ваня Васильчиков, готовый пронзить крокодила шпагой и освободить Солнце, стал ненужным анахронизмом. И опять-таки, русский читатель не выдерживал вида якобы национального, великорусского крокодила, летящего от шведов по поднебесью, сидящего на верхушках деревьев и ныряющего в прорубь, чтобы освежиться от перелетов.

В итоге для читателя и крокодилистов мир оказался разным. Несчастные крокодилисты не смогли разработать миф до конца, который напрашивался в силу христианской традиции причащения. Русский крокодил обязан был съесть реальное Солнце, чтобы освободить место Солнцу метафизическому. Таковым метафизическим Солнцем мог стать только господин Белковский, который как высший покровитель крокодилизма и крокодилов, обязан с высоты своего положения взирать на сотворенную им крокодилью стаю нацдемов. Остальных политиков оставалось изобразить в качестве звезд. В одно место на небосклоне прикрепить Путина, в другое Суркова, в третье Медведева. Увы и ах, читатель отвернулся и погубил прекрасное зрелище – стая крокодилов летит по утру совершить обряд поклонения Солнцу-Белковскому, чтобы вечером продолжить обряд в виде поклонению Луне-Навальному, светящему отраженным, метафизически-революционным светом Белковского. Далее ночные песни и пляски крокодилов под тамтамы в стиле негров, потрясающих своими копьями и пронзающих тени своих врагов.

Проблема любителей Колобков проста – неумение просчитать до конца свои подсознательные желания при переделке мифов, равно как понять логику мифов, где добро побеждает зло. Сожранный Колобок-Солнце обязан возродиться. Хитрая Лиса-Закат потухнуть и превратиться в пепел, то есть черные тучки у края небосклона. Крокодил Широпаев или Крылов дождаться своего героя, который не испытывает перед ними метафизического страха, а просто даст в морду за попытку всё сожрать и стать центром мира. А Белковский, как солнце метафизическое, высосанное из пальца, исчезнуть от света реального Солнца или стать жертвой меткого стрелка Иванушки-дурака, этакого ковбоя прошлых времен, который, заметив непорядок, больше полагается на лук и стрелы, чем на своё умение вести дискурсы о правильной парадигме мышления.

Читатель, как злой гений современности, творит доброе дело, когда не воспринимает всерьез и поворачивается спиной к творцам-подражателям. Логика мифов остается неумолимой. Начали сказкой про опричников с метлами - эти опричники в сознании народа неминуемо превратятся в аналоги бабы-Яги и Кощея Бессмертного. Эти тоже вечно что-то вынюхивали и вечно хотели отнять или стибрить. Дальше мы получим сказ про доброго Илью Муромца, выгоняющего опричника Калашникова, да и всю банду опричников Павловского из Интернета и далее со всей земли Русской. Сюжет это нечто единое. Нельзя взять половину сюжета, объявить его цельным, единым сказом и пустить в жизнь. Вторая половина сюжета уже присутствует в первой. Или, лишенный продолжения, сюжет умрет, или получит своё продолжение вопреки воли подражателя. Недаром сказки кончаются фразой – сказка ложь, а ней намек, добрым молодцам урок.
Алина

ОТОРВАЛИ МИШКЕ ЛАПУ

Оригинал взят у b_mikhailov в ОТОРВАЛИ МИШКЕ ЛАПУ


Оторвали мишке лапу,
оторвали зайцу ухо,
угостили Зверееда,
прозвенели погремушкой.

Прозвенели погремушкой,
отодрали звуку визги,
посидели на дорогу,
ели рыбу, пили виски.

Ели рыбу, пили виски,
вырезали рыбе глазки,
Рыбья-глазка погремышка,
горемушка для затравки.

Collapse )

Алина Витухновская, 1993
Ссылка на автора обязательна
Алина

АТТРАКЦИОН


Папа дьявол. Тюрьма. Гильотина.
Решето. Талисман. Телефон.
Бож. Коровка ворует Лже-сына
и ведет его в аттракцион.
Там стоит колесо обозренья.
А с него весь видать обозрев,
состоящий из ста повторений,
отражений и справа и слев.
Став героем чужого романа,
папа падает в мусоропро.
В решето ускользает Лже-мама.
В темном небе грозеет угро.

У Козла что ни фраза, то ужас,
что ни строчка, то конченый бред,
что ни стих, то за подписью Пушкин
(иногда попадается Фет).
И ничто не могло измениться.
Страшный мир злой роман повторял.
Хоть один персонаж на страницу
где-нибудь, как-нибудь погибал.
Были ранены оба Лже-сына.
Бож. коровка желала стрелять,
как умеет желать гильотина
тени тел в липкий полдень бросать.

Безусловно, условна картина.
Безусловно, бездарен творец.
Бож.Коровка хватает Лже-сына
и сует ему в рот леденец.
Безусловно, за подписью “Пушкин”
подпись бога легко разгадать.
Мы уже его злые игрушки.
Мы еще не хотим умирать.
Мы не все еще зомби убийства,
мы не мертвая зона творца.
Мы уже не вольны ошибиться
в убедительном чувстве конца.

Что же длятся ненужные миги?
И, сжимая игрушечный мозг,
для чего продолжаются мысли,
протекая сквозь дым папирос?
Что же слово становится криком?
Почему не покинуть никак
эту темную комнату игр,
место казни, глобальный гулаг?

С колеса решето покатилось.
Подползал сумасшедший рассвет.
Папу дьявола мама убила,
и могилу пометила “Фет”.
Он лежит, как положено Фету —
прах, одетый по праву во фрак,
и желает курить сигарету,
и зачем-то не может никак.
У Козла молока нет и сыра.
Чуду юдятся вслух голоса.
В луна-парке остатки Лже-сына
разлетаются с черт-колеса.

Все прошло, только Божья Коровка
все живет, и жужжит, и кружит,
а над ней проливается кровка,
и на травке зеленой блестит.
В решето насекомые смылись,
захватив с собой часть талисма....
Осы козлые кровью умылись,
и тихонько уходят с ума.
Пистолет. Листопад. Гильотина.
По слогам повторят голоса:
“В луна-парке остатки Лже-сына
разлетаются с черт-колеса.”

Буря мглою корыто покрыла.
Насекомый украл талисман.
И Осел тривиально текилу
в виртуальный плескает стакан.
У Осла неразборчивый почерк.
У Козла неплохие стихи.
Их обоих задавит Лже-дочка
От какой-то вселенской тоски.
Телефонит. Туманит. Лже-мама
Спит, накрывшись чужим решетом.
Кровянит пистолетная рана.
Мусопровод кишит насеком.

А Лже-муж сумасшедшие горки
размотает на свой телефон.
Решето разбивается в гонке.
Закрывается аттракцион.

Алина Витухновская
Ссылка на автора обязательна
1993-96 гг.

Алина

СОБАКА БОСХА ОСКАЛИЛА ЛИЛОВЫЕ ЧЕЛЮСТИ СТРАХА - 2

Собака Босха оскалила лиловые челюсти страха.
Смерть распахнулась улыбкой Сикстинской Мадонны.
Убийство юркою устрицей ускользнуло по горлу и галстуку
                                                                  "моего" любовника".
Повесился поцелуй на метафизической слизи улитки,
                                                                 затянутый в узел прозрачного утра.
Загустевшие портьеры болот надвинуты на пустую комнату
                                                                                    совершенного ритуала.  

Освенцим по Цельсию. Лицо поспевшего концентрационного
                                                                                    луна-паркового апельсина.
Лисица раскачивается на висилице, словно солнце веселого,
                                                                  аляповатого, как смерть фаусто-зоопарка.
Пир во время чумы. Реппер, распятый на инсталяции,
                                                                   напоминающей кошмарную аппликацию детства.

Пицца, покусанная как солнце. Испуганное лицо человека,
                                                                    растекающееся по асфальту.
Бессмысленное описание реальности нестарательными руками
                                                                                      растения или убийцы.
Алина

Витухновская.

Оригинал взят у peresmeshnik в Витухновская.
Витухновская, при первом прочтении, произвела на меня такое же впечатление, как, в своё время, Бродский.
Бродский же стал первым поэтом, которого я мог читать: до того все стихи казались мне гладкими, скучными, абсолютно лишенными той интересности, которую может дать только ассиметричность. Бродский не писал стихи, он писал прозу в стихах. Брал текст, и художественно вгонял его слабой ногой в рамки какого ни попадя размера. Обычно размер был велик, и текст жил в нем своей жизнью. Оттого всем становилось хорошо - и тексту, и Бродскому, и мне.

Витухновская же, слабая женщина, не всегда находит в себе силы довести процесс до конца. Потому текст вылезает из размера как дрожжевое тесто желания из кастрюли побуждений. Какая мерзкая метафора. Не знаю я, хорошо ли то есть, но текст обычно интересный.

Ниже имею честь привести кое-какую выдержку из Алины Витухновской.
Стих мрачный. Лучше не читать.
Все авторские права сохраняются за теми, кто их сохраняет.

***

Полковник нюхал кокаин.
Потом,
Затягивая яростный ремень,
Спускаясь с лестницы,
Он шел, пронизывая город пьяной мыслью.
Все было ясно.
Почти.
Немного не хватало порошка.
Collapse )